Небо зеленого цвета: почему ученые считали народы Севера «цветовыми инвалидами»?

В начале XX века этнографы вынесли приговор чукчам, эскимосам и юкагирам, прямо назвав народы Севера «цветовыми инвалидами». А все потому, что в беседах с этнографами северяне рассказывали, как видят мир всего в четырех красках: белой, черной, красной и серой. При этом небо для обитателей Арктики и вовсе было зеленым.


С тех пор прошло чуть более ста лет, и нынешние жители Севера свободно различают все оттенки спектра. Что изменилось за сто лет: физиология, язык или сама жизнь?

Четыре краски мира

Российский этнограф Владимир Богораз, посвятивший десятилетия изучению чукотско-камчатских языков, еще в начале 1900-х годов зафиксировал парадоксальную картину. В лексиконе чукчей он насчитал всего четыре самостоятельных названия для цветов. Все остальные оттенки они описывали окольными путями: «похоже на желчь» или «беловатое, как трава». Даже небесный свод получал у них определение «светло-зеленый, напоминающий растительность».

Эта особенность казалась исследователю настолько странной, что он связал ее с главным объектом материальной культуры кочевников — оленьей шкурой. По мнению ученого, именно она служила универсальным эталоном, через который чукчи пропускали все цветовые впечатления от окружающего мира.



Примерно такое же зафиксировал и другой этнограф, Владимир Иохельсон, работавший с юкагирами. На первый взгляд их язык был богаче: существовали отдельные слова для обозначения разных цветов. Однако на практике все разнообразие спектра упиралось в те же четыре-пять опорных точек: белый, зеленый, серый и желтый. Коричневый неизменно описывался как «красноватый», а темно-синий — как «почти черный». Любопытно, что в языке юкагиров имелся особый термин для цвета морской волны, но его значение было настолько размытым, что охватывало диапазон от голубого до фиолетового без четких границ.

Оба исследователя сошлись в одном: северные народы не были слепы к цветам в медицинском смысле. Просто их система обозначений строилась вокруг ограниченного набора жизненно важных ориентиров. Вместо сотни оттенков они оперировали несколькими ключевыми категориями, а все остальное считали второстепенными вариациями. Но было ли это следствием особенностей языка, культуры или, возможно, самого устройства их мозга — этот вопрос оставался открытым еще несколько десятилетий.

Гипотеза замороженного мозга

Десятилетия спустя после экспедиций Богораза и Иохельсона старая загадка о том, как северные народы видят цвета, вдруг ожила в канадских лабораториях. Ученые-нейробиологи взялись за нее не просто так: их вдохновили открытия нобелевского лауреата Дэвида Хьюбела. И они выдвинули почти фантастическую идею: суровая Арктика могла буквально «перенастроить» мозг местных жителей.
По их версии, вечный холод и долгие полярные ночи так повлияли на чукчей, эскимосов и юкагиров, что в мозге сместился баланс между полушариями. Правое, которое отвечает за образы и умение справляться со стрессом, будто бы вышло на первый план.



А вот левое, где живет аналитика и способность различать тонкие оттенки, наоборот, немного «отошло в тень». Получается, сама природа будто подкрутила настройки мозга, чтобы помочь людям выжить в экстремальных условиях.

Такой дисбаланс, по мнению исследователей, имел прямые последствия для зрительного восприятия. При пассивности левого полушария мозг терял способность различать промежуточные оттенки: розовый и темно-красный сливались в единый «красный», а салатовый и изумрудный не различались в рамках общего понятия «зеленый». Получалось, что природа сама «отключила» у северян тонкий цветовой анализатор, чтобы сэкономить ресурсы для выживания в холоде: ведь главное там не красота оттенков, а умение быстро реагировать на изменения в белом безмолвии тундры.

Однако в стройной теории ученых имелась огромная черная дыра. Если бы способность различать цвета была делом чистой биологии — такой, что веками оттачивалась эволюцией, — она не смогла бы перемениться за какие-то сто лет. Арктика осталась прежней: те же полярные ночи, те же лютые морозы. А вот потомки чукчей и юкагиров сегодня видят цвета ничуть не хуже европейцев.

Хотя эволюция никогда не торопится: ей нужны тысячелетия. А тут перемены случились буквально на глазах, за жизнь одного-двух поколений. Получается, дело было вовсе не в том, как устроен мозг. Скорее, все решали другие вещи: язык, привычки, новые задачи, которые появились вместе с переменами в жизни и приходом современной цивилизации.

Слова создают реальность

Окончательная разгадка феномена «цветовых инвалидов» пришла не из лабораторий нейробиологов, а из лингвистики. В 1968 году американские исследователи Брент Берлин и Пол Кей опубликовали теорию, перевернувшую представления о цветовосприятии. Проанализировав десятки языков мира, ученые доказали: все культуры проходят единый эволюционный путь в освоении цветового спектра.

На первом этапе появляются названия для черного, белого и красного. Затем — для зеленого, желтого и синего. И только на поздних стадиях язык обрастает сложными оттенками вроде розового, оранжевого или фиолетового. При этом исключений не бывает: механизм един для всех народов, разница лишь в скорости прохождения этих этапов.

Применив свою теорию к народам Арктики, Берлин и Кей объяснили феномен просто. У чукчей и юкагиров процесс развития цветообозначений затормозился не из-за дефектов зрения или климатических мутаций, а из-за уклада жизни. Кочевникам-оленеводам не требовалось различать десятки оттенков: важнее было определить свежесть шкуры, заметить приближение пурги или найти воду. Их культура попросту не создавала запроса на сложные цветовые категории.



Но как только северные народы начали активно взаимодействовать с русским языком и бытом, их лексикон стал стремительно пополняться. А вместе с новыми словами пришла и способность видеть те нюансы, которые раньше оставались вне внимания. И это не биологический скачок, а естественный процесс, когда встретились две языковые системы, которые подчиняются одним и тем же законам, действующим для всех людей на планете.