Николай Струйский: почему самый зловещий маньяк-помещик в России остался без наказания?

Николай Струйский, владелец пензенской Рузаевки, по некоторым оценкам историков, истребил больше крепостных, чем знаменитая Салтычиха. Но в отличии от нее зловещий маньяк не угодил в монастырскую тюрьму и не лишился имения. Этот помещик расстреливал людей ради забавы, пытал их в домашнем подвале и при этом считал себя поэтом, печатал роскошные книги и рассылал их императрице.


Как же так вышло, что суд остался слеп к кровавым преступлениям Струйского? И почему имя этого душегуба оказалось почти стертым из исторической памяти, тогда как Салтычиха стала нарицательным символом небывалого зверства?

Зловещий театр с реальными жертвами

Отслужив в лейб-гвардии Преображенском полку, Николай Еремеевич Струйский вышел в отставку с чином прапорщика и осел в родовом гнезде, находившемся в Пензенской губернии. В поместье, которое называлось Рузаевка, под рукой новоиспеченного барина находилось около тысячи душ крепостных.



Вместо того чтобы заняться обычными помещичьими делами, Струйский заделался заядлым театралом. Только вот спектакли на сцене шли исключительно кровавые и порой заканчивались смертями. Отставной поручик сочинял сценарии преступлений, назначал из числа крестьян обвиняемых и свидетелей, затем устраивал допросы с пристрастием и выносил приговоры, которые немедленно приводились в исполнение. В подвале под парадными комнатами он оборудовал пыточную, где хранилась внушительная коллекция орудий для истязаний: от кнутов до специальных палаческих тисков.

Особое место в его развлечениях занимал стрелковый тир, только мишенями служили живые люди. Струйский приказывал крестьянам разбегаться по полю, часто без одежды, громко кричать и метаться, а сам с ружьем в руках открывал по ним огонь, чтобы поднять себе настроение.

По сохранившимся сведениям, число загубленных им душ перевалило за сотню, а некоторые современники утверждали, что масштаб его злодеяний превосходил салтычихинский. Пензенский губернатор, князь Иван Михайлович Долгорукий, знавший Струйского лично, позже признавался, что от рассказов о его забавах волосы встают дыбом.

Но самым поразительным было другое: рузаевский помещик, который хладнокровно отстреливал людей, как дичь, с упоением сочинял стихи и считал себя великим творцом.

Поэтический кабинет над камерой пыток

На верхнем этаже своего дома Струйский обустроил кабинет, который торжественно именовал «Парнасом». Туда он запирался от семьи и прислуги, чтобы предаваться стихосложению, и там же держал арсенал на случай, если обозленные крепостные все-таки поднимут бунт. Этот кабинет находился буквально над пыточной.



Такое соседство, символическое и одновременно жуткое, максимально точно отражало суть помещика, где изысканная словесность соседствовала с садизмом. Его страсть к поэзии была болезненной: он выписывал из-за границы дорогую французскую бумагу, заказывал индивидуальные печатные шрифты и организовал в Рузаевке собственную типографию, которую специалисты считали одной из лучших в Российской империи на тот момент.

Свои поэтические опусы Струйский издавал роскошными томами и рассылал не только друзьям, но и самой Екатерине II. Однако качество этих произведений вызывало у знатоков лишь насмешки. Гаврила Державин, прочитав их, оставил убийственный отзыв: по имени он струя, а по стихам — болото.

Сам же помещик был убежден в собственной гениальности и во время чтения своих творений впадал в такое неистовство, что щипал слушателей до синяков, требуя от них восторженных реакций. Этот контраст между внешним лоском издательской деятельности и кровавыми играми в подвале делал Струйского живым воплощением двойственности, которую современники не могли объяснить.

Впрочем, это не главное. Важнее понять, как человек, превративший убийство в повседневное развлечение, умудрился избежать правосудия, тогда как Салтычиха была осуждена публично и сурово.

Слепой закон и круговая порука

Князь Долгорукий, наблюдавший за происходящим в Рузаевке, недоумевал, почему правительство не вмешивается. Ответ лежал в двух плоскостях: правовой бесправности крепостных и могущественных связях самого Струйского.

Во-первых, по Соборному уложению 1649 года, крестьяне не имели права подавать жалобы на своих господ. Их челобитные просто не принимались.

Во-вторых, Струйский был богат и поддерживал отношения с влиятельными семьями, в том числе с графами Орловыми. Поэтому местные власти предпочитали не связываться с таким землевладельцем.

Даже когда в 1786 году завели дело о доведении крепостного до самоубийства путем истязаний, а затем в 1818–1820 годах рассматривали обстоятельства смерти его сына Леонтия, суд ограничился туманными формулировками: «оставить в подозрении» и назначить «церковное покаяние».



Таким образом, помещик, который расстреливал людей как мишени, отделался формальной епитимией. Современники называли Струйского «несомненным маньяком», но в ту эпоху психическое расстройство не только не служило смягчающим обстоятельством, а скорее делало его еще опаснее.

Однако если Салтычиху признали виновной и отправили в монастырское заточение, то Струйский вышел сухим из воды. Как иронично заметил Долгорукий, он оказался счастливее своей знаменитой современницы: ему все сошло с рук. Система сословного правосудия просто не желала замечать преступления, совершенные против тех, кто не имел голоса, и защищала своих даже ценой сотен жизней.

Заключение

Сегодня Николай Струйский практически забыт. О нем напоминают разве что его роскошные издания, которые высоко ценятся библиофилами, да записки местных краеведов. В этих томах — изящная бумага, тонкие гравюры и безупречная печать, но каждый экземпляр хранит молчаливую память о том, что их создатель убивал людей, даже не задумываясь. Такова была изнанка «золотого века» российского дворянства.