Главная ошибка атомщиков Гитлера: только академик Курчатов смог понять этот роковой промах

Шло лето 1945 года. Совсем недавно была повержена нацистская Германия, но в кабинете академика Игоря Курчатова война все еще продолжалась. На столе советского ученого лежали материалы, добытые разведкой. Это были доклады и отчеты немецких физиков, которые клятвенно обещали подарить Гитлеру ядерное оружие. Но так не смогли. Почему?


Вчитываясь в формулы и диаграммы, Курчатов вдруг остановился. Цифры профессора Вальтера Боте, одного из ведущих физиков III Рейха, выглядели безупречно, но интуиция подсказывала академику: здесь спрятана роковая ловушка. Оказалось, что немецкая наука угодила туда добровольно, но даже не заметила этого.

Недавно эти данные рассекретила Службы внешней разведки России.

«Бесполезный» графит

Итак, в распоряжении Курчатова оказались результаты экспериментов, проведенных Вальтером Боте в 1941–1942 годах. Немецкий профессор исследовал чистый графит, пытаясь понять, пригоден ли этот материал для замедления нейтронов в ядерном реакторе. Вывод Боте был однозначным и категоричным: чистый графит слишком сильно поглощает медленные нейтроны, и использовать его в качестве замедлителя возможно только при условии невероятно высокого обогащения урана, которое Германия позволить себе никак не могла.



Курчатов, держа в руках пожелтевшие листы, перечитывал расчеты снова и снова. Советский академик не верил своим глазам: Боте допустил грубейшую ошибку в измерении коэффициента поглощения. Немецкие физики, привыкшие к скрупулезности, почему-то не перепроверили данные, не усомнились в авторитете коллеги. Эта цифра, закравшаяся в таблицы, в буквальном смысле столкнула немецкую атомную программу с магистрального пути на глухую проселочную дорогу.

В лабораториях Рейха графит был признан материалом второго сорта, недостойным серьезного внимания. Курчатов же знал то, чего не знали немцы: графит может работать, и работать отлично, если только правильно оценить степень его чистоты и нейтронного захвата. Ошибка Боте заключалась не в приборе и не в расчетах, а в принципе. По сути, немцы прошли в миллиметре от открытия, но свернули не туда.

Разгадка этой ошибки пришла к Курчатову не вдруг. Он вспоминал собственные исследования, проведенные еще в Ленинградском физико-техническом институте под руководством Абрама Иоффе. Тогда, в 20-е годы XX века, молодой ученый занимался физикой диэлектриков, изучал поведение кристаллических решеток. Эти знания помогли ему сейчас, через два десятилетия, понять: немецкие ученые не учли один микроскопический, но критический эффект, связанный с примесями в структуре графита.

Тупик тяжелой воды

Убедив себя в непригодности графита, немецкие физики сделали единственную ставку — на тяжелую воду. Именно она, по их мнению, должна была стать тем идеальным замедлителем, который позволит запустить цепную реакцию. Курчатов, анализируя немецкие архивы, с удивлением обнаружил, как сильно команда Боте и Вернера Гейзенберга ухватилась за эту идею. Реакторы на тяжелой воде они называли «котлами» — емкое и почти бытовое слово, скрывавшее за собой сложнейшую физику процессов.



Завод по производству тяжелой воды находился в оккупированной Норвегии. Поначалу сырье оттуда исправно поступало в Германию, но постепенно поставки ценного ресурса замедлились, а потом и вовсе почти прекратились. Атаки британской авиации и дерзкие операции норвежского Сопротивления устроили немецким физикам тотальный дефицит тяжелой воды.

Курчатов задумался: а что бы было, если бы Боте не ошибся? Тогда бы немецкие физики использовали графит. Им не понадобились бы норвежские заводы, уязвимые перед бомбами и диверсантами. Реактор можно было построить на территории самого рейха, используя обычный углерод, очищенный до нужной кондиции.

Но, к счастью, этого не случилось. Тяжелая вода, которой немцы придали почти мистическое значение, стала их ахиллесовой пятой.

Удивительно, но немецкие ученые, осознавая дефицит тяжелой воды, не вернулись к графиту. Они не перепроверили данные Боте, не усомнились в авторитете признанного мэтра. Курчатов, напротив, всегда настаивал на том, что в науке нет незыблемых истин, а есть лишь результаты, которые можно и нужно проверять. Этот методологический принцип, воспитанный в советской физической школе, позволил избежать тупика, в котором Германия завязла до конца войны.

В науке нет авторитетов

Игорь Васильевич Курчатов, назначенный руководителем советского атомного проекта 11 февраля 1943 года, получил в свои руки не просто технические отчеты. Он нашел не только ошибку, но и обнаружил подтверждение собственной правоты.
Советская программа, в отличие от немецкой, не отбрасывала ни одного перспективного направления. Графитовые реакторы разрабатывались параллельно с тяжеловодными, и это давало свободу маневра.



Курчатов знал, что время работает против него, но теперь, увидев просчеты немцев, он понял главное. Германия проиграла атомную гонку не союзникам, а собственной самоуверенности.

В Лаборатории №2 Академии наук СССР, основанной в Москве в том же 1943 году, Курчатов создавал атмосферу, в которой любое утверждение могло быть оспорено, любая цифра — перепроверена. Он не терпел слепого следования авторитетам, хотя сам уже становился фигурой непререкаемого масштаба.

Любопытно, что сам Боте, узнавший о своей ошибке уже после войны, не пытался ее оправдать. Он продолжал работать в Германии, занимался физикой элементарных частиц и даже получил Нобелевскую премию, но уже за другие исследования. Немецкие коллеги рассказывали, что он тяжело переживал этот эпизод, хотя никогда не обсуждал его публично. Курчатов же, напротив, не раз возвращался к истории с графитом на лекциях, предостерегая молодых физиков от поспешных выводов.